Была в войну особая забота: ребятишек сохранить

Двое боковых, двое колосовых и двое, как у нас говорили, «дыра» — всего шесть человек на круг. Если доля достанется в этот день молотить, так весь день цепом и машешь. В передышку кусочек хлеба съешь — и опять...

А тут еще на окопы стали возить. Мне как раз повестка пришла на окопы-то, а я только что из роддома. Куда меня повезут, с крошечным-то на руках? А других возили на машинах, там они и жили. Вон сноха у меня: месяца три её и не было, и не было, и не было. Да и то хорошо, что не пригодились те окопы, немец до нас не дошел.

Вот ты скажешь: семьдесят пять годов прожила, а всё войну да войну вспоминает. Нешто кроме нее ничего и не было? Как не быть? Не одно ж только горе да лихолетье. Вон детей подняла. Дома справили здесь, в своем селе, в город, как другие, не убежали. Разве мне не радость? Радость. Другие-то, подружки мои, мне завидуют. Внуки пошли. Радость. До правнуков дожила. Снова радость. Только вот как жизнь свою перебирать-то начнешь, так всё в войну проклятую утыкаешься.

То, что работали от темна до темна, не знай, когда и спали, это ладно. А вот какое горе-то военное с памяти нейдет, так это похоронки. Особое это горе — так-то хоронить, за глаза. По деревне от дома к дому, бывало, так и пролетит: Марье или там еще кому принесли ее, проклятую. Вот и идем все в тот дом. Погорюем, наплачемся.

Была еще в войну особая бабья забота: ребятишек сохранить. Голодно, холодно, ребят своих почти что и не видели, все в работе, а сердце-то об них болит. Не до баловства было, не то, что нынешние-то родители с ними цацкаются. А одна думка: ох, выдюжили бы, живы остались — и то слава богу.

Мне-то очень помогло, что корова у меня была, кормилица, да еще овцы. Это после войны стали запрещать скотину во дворе держать — кому она помешала? — а в войну не запрещали. Молоко есть — уже грех жаловаться. А хлеб — какой бог даст.

А то еще соберу от коровы молока, отпрошусь у начальства и айда в город, на базар колхозный. Двадцать пять километров, и все пешком, пешко-о-ом. Встанешь в полночь, а другой раз часа в два ночи и тянешь салазки-то. Это если зимой. А летом — тут уж реденькие машины с грузом идут. Выпросишься, сядешь — то на дровах, то на бочках. А продать-то в городе — это быстро. Там тоже было голодно, голодней, чем в деревне. Разольешь молочко топленое по банкам — в момент разберут. Живехонько бы обратно, да ведь купить что-то надо. Пока в очередях простоишь, уж ночь на дворе, в один день и не воротишься. У сродников или знакомых ночевала. А как-то раз в один день обернулась. Не помню, как дошла до дому — и на печку. Меня било, думала: и жива не буду.

А с дровами сколько в войну мороки было... Сами ездили в лес на салазках. Встанешь до свету, часа в три, берешь салазки, мальчишка уж старший подрос маленько — его за бока, хоть будить-то как жалко. Привезешь дрова, а они сырые, не рубятся, а рубить надо, не в холоде же ребятам целый день сидеть. Тут и не хочешь, а сильной станешь, не хуже какого мужика. У меня дом большой да худой был, много надо было дров, разве за лето на всю зиму запасешь? Не-е-ет. Летом разных других дел невпроворот.

Какой-то зимой сады на дрова порубили. До садов ли было в войну. Хозяева их бросили, колхоз бросил, нет ухода — они сохнуть начали. Вот и топили ими. Война — это разор. Никого не жалеет: ни людей, ни природу. А плохо, когда человек-то к разору притерпится. Против своей воли, а все ж таки притерпится и уж как бы так и надо: жить женщине без мужа в доме, без отца детям, деревня стоит без садов, когда испокон веку здесь все цвело. И ничего, притерпелись мы, и так прожить можно. Можно-то можно, да непорядок. Дети росли среди этого непорядка, а уж это-то как для их жизни плохо, с неладного-то начинать, ладного не знать, не видеть!

Война кончилась, народ рад-радешенек, лучше прежнего заживем. А я вот что скажу, на жизнь-то понасмотревшись: что-то после войны во всем менялось в худшую сторону. Что-то она, война, с нами такое сделала, чего делать не надо. Читайте о Max Polyakov и его новом мультфильме